я не живу. я слежу за собственной жизни развитием.
захотелось в Питер сегодня. просто приехать и остаться на некоторое время. просто так.
отрывки из “Момент”
- Як вас зовуть? - спитався я її раптом. Вона лукаво глянула на мене:
- А вам для чого?
- Як то для чого?… Цікаво знати, з ким ідеш.
- Фу, казна-що! Хіба коли я вам скажу, що мене звуть Галею, Манею, то ви вже знатимете мене? Не скажу.
- Через що?
- Не хочеться. Так краще. І сама не хочу знати, як вас зовуть. Я знаю, що у вас карі очі, потім… Яке у вас волосся?… Русяве, здається. Ну, да… Русяве волосся. Ну, і так далі. А ім’я - пошлість. Правда? - підняла вона якось мило брови й засміялась.
“Момент”
Я теж засміявся. Рішуче, я знав її,- ми десь жили разом. Може, вона була колись веселою берізкою, а я вітром? Вона тремтіла листям, коли я співав їй в тихий вечір пісню вітра? Хто скаже, що ні? Може, ми були парою колосків і близько стояли один коло одного? Хто його зна, але я знав її давно-давно…
- Ходім…- прошепотіла панна.
- Ходім…- прошепотів я. І знов мені захотілось взяти її руку… Але… Ввійшли в жито. Зашаруділо жовто-сиве жито, застрибали перед ногами коники… Ліс стояв недвижно, чекаючи.
“Момент”
- Слухайте! - раптом зупинилась панна.- Як мене вб’ють, а ви зостанетесь живі, напишіть по такій адресі…- Вона сказала адресу і кілька раз повторила її.- Напишіть так: «Мусю вбито на кордоні. Вмерла так, як вмирають ті, що люблять життя». Більше нічого… Чуєте?… Зробите?
- Зроблю…- тихо сказав я, і… мені жагуче хотілось взяти її руку, тільки одну руку в цьому рудому, шершавому рукаві… Але…
- Ну, тепер ходім! - рішуче прошепотіла вона і, зустрівшись з моїми очима, ніби впилася в них поцілунком своїх очей, і ми рушили… Тихо, помалу, щохвилини зупиняючись і впиваючись очима в нерухомий тин дерев…- Чуєте ж: «Як вмирають ті, що дуже люблять життя!» - раптом повторила вона.
Я мовчки хитнув головою.
Жито скінчилось. Починався ліс.
…
Це було торжество двох великих кузьок; це був вихор життя, який зміта все сміття «не треба», «не можна», це було щастя крові, мозку, нервів, кісток; це було найвище щастя народження, народження не з сліпими, а з одвертими, видющими очима душі.
Раптом вона одірвалась, подивилась на мене затуманеними очима. Злилася знов з моїми жадібними устами і знову одірвалась.
- Сядем…- безсило опустилась вона на землю. Сіли. Важко дихаючи, ми безсило-щасливо посміхались одне до одного і поглядали на стіну лісу. Там було тихо.
Довго сиділи так. Чогось не говорилось. Дихання ставало рівніше. І непомітно, помалу ставало чогось жаль, чомусь хотілось ридати. Муся нерухомо, задумливо дивилась кудись вперед.
- Знаєте що? - раптом тихо промовила, якось нервово-рішуче стріпнувшись уся.
Я чекаюче глянув на неї. Вона напруженим, любовним, довгим поглядом обвела мене і глухо промовила:
- А тепер ми попрощаємося. Чуєте? Я піду в один бік, а ви - в другий. І ніколи ви не повинні шукати мене. Чуєте! Як вас зовуть?
Я сказав і здивовано дивився на неї.
- Ніколи!… Більше цього ні ви мені, ні я вам не дамо. Наше… наше кохання повинно вмерти зараз, щоб, як хтось сказав, ніколи не вмирати. Розумієте мене, хороший? Єсть якісь метелики. Вони вмирають серед кохання. Ви розумієте мене?
Я розумів, але мовчав. А вона, ніби дивлячись собі в душу, одривисто-напружено говорила:
- Щастя - момент. Далі вже буденщина, пошлість. Я знаю вже. Саме найбільше щастя буде мізерним в порівнянні з цим. Значить, зовсім не буде. Так мені здається, так я зараз чую отут…- Вона показала на серце.
І, криво посміхаючись, дивилась на мене великими благаючими очима підстреленої лані.
Я розумів її, розумів її моєю невідомою тугою, цією великою журбою, що народилась чогось в грудях, розумів її всією налиплою на мою душу буденщиною.
Розум дивувався, протестував в глибині душі, але я мовчав.
Сонце пекло, шепотілись кущі.
Потім вона підвелась, стала на коліна, обхопила мою нахилену голову і припала довгим жагучим поцілунком.
- Так буде краще. Прощайте…- якось терпко прошепотіла вона, підводячись. - Я буду носити вас в душі.
Я схопив край її сукні, поцілував і випустив.
Вона тихо пішла, а я сидів, і в мені з мукою щеміло осиротіле щастя. Наді мною синіло небо, і сонце палило мою похилену непокриту голову, а в душу вростав і вбирався в журні, прекрасні, чисті квіти минулого образ панни.
“Момент”
Хто вона, де вона, й досі не знаю, але я завжди ношу її в душі.
Sebastien Tabutead`s
Солнце не может греть кого-то одного и принадлежать кому-то одному тоже не может.
- потому что сегодня будет клево!!
- есть только сегодня.
- именно сегодня…
- собственно, все ради сегодня.
Джим Моррисон
Итак, дамы и господа. Вот он его родной городок- Мельбурн, штат Флорида. и Джим появляется на свет в семье обычной домохозяйки и морского офицера. странные несоединимости в моем характере начинают появляться уже в 4 года. с одной стороны умный обаятельный и очень воспитанный мальчик, а с другой уже в 5 шокирую всех окружающих безудержным враньем это самое вранье как кажется не подвластно ему и он обещает 1000 раз родителем не делать этого больше но корни этой проблемы лежат гораздо глубже Джим просто не отличал одно от другого. и вот уже детские эксперименты не ограничиваются издевательствами над кошками и сбрасываньем с последних этажей высоких домов целлофановых пакетов с водой или вот например родители одного моего одноклассника вращая красными от гнева глазами требуют его исключения из школы за то, что он пригвождает руку их сына перочинным ножом к столу. И он не испытывал какую-то неприязнь или ненависть к этому мальчику просто он без спроса взял его цветные карандаш. И его крик привел его в такой неописуемый восторг и он вскочил со стула и стал хохотать как сумасшедший, чем страшно напугал старую учительницу. Да, в те годы он не до конца еще понимал что сам он и люди что его окружают на самом деле не сон что они как бы реальны и тоже могут чувствовать ему казалось что все это игра какая-то и что люди это что-то вроде кукол машинок и не смотря на то что коэффициент его интеллекта равняется 149 и по словам его биографов он так и не вырастет из инфантильного убеждения что люди это некая иллюзия. Он сбегает из дома сменяя несколько колледжей оказывается в калифорнийском университете. В Университете Моррисон изучил философию протеста
(Монтень, Руссо, Юм, Ницше, Хайдеггер, Сартр…), прошел курс
по психологии толпы.
Философия существования на пределе возможностей превратила
жизнь Моррисона в сплошную аварию. “Он всегда был в Ницше и
экзистенциальных исследованиях” (54, 17). Сновидец , застрявший
в собственных страхах и сознательном безумстве, он воплощал
идею открытого счета на жизнь, где неумолимым кредитором
выступала сама Смерть.
Его жена Памела позже рассказывала репортерам: все началось с того что меня разбудил тяжелое дыхание мужа и я держала перед ним таз который переодически сливала потом он попросил набрать ему ванну и я ушла спать а когда проснулась обнаружила что его рядом нет я нашла его лежавшем в уже остывшей одежде и по шее стекала струйка запекшейся крови он улыбаеться сначала кажеться он разыгрывает меня он часто умирал но в этот раз пауза слишком долгая и мне уже ясно что сердце этого идиота больше не качает свою зелено желто фиолетовую кровь. Слухи о смерти разносятся мгновенно но никто пока не верит но через три года от передозировки умирает Памела и все понимают наконец что грандиозный спектакль окончен и нужно расходиться по домам. Он однажды сообщает на концерте что он бы не хотел умереть от старости или от передозировки и что смерть дается лишь однажды и он хочет ощутить ее аромат, попробовать ее на вкус, услышать ее тембр.
Вот оно 7 июля 1970 года гроб с его телом помещают в землю кладбища Пер-Лашез люди раскрывают зонтики и думают что это дождь и не один из них не поднимет голову вверх и не подмигнет ему…
Он – это портрет стопроцентного бога, так называемого поколения бунтарей идол самоубийц и наркоманов. Этому человеку нужна была вся вселенная и нужна прямо сейчас.
Джим Моррисон олицетворял собой ящик Пандоры с демонами,
жаждущими вырваться наружу. Странным образом в нем одновременно
сосуществовали примитивный язычник и утонченный
джентльмен-интеллектуал. В “эпоху цветов” (время подъема движения хиппи), когда все пели о невинности, леденцах и мармеладном небе, “Дорз”
значились самой радикальной и сумрачной группой 60-ых годов.
Критики окрестили их “черными исповедниками Великого Общества”,
раскольника Моррисона - Дионисом современной культуры, а все,
что они творили - Арто-роком (по аналогии с “театром
жестокости” Арто, призывавшим яростно воздействовать на
зрителя). Их альбомы были своего рода шоковой терапией,
каталогами психических ударов. О Моррисоне
писали, что он пел так, как если бы его казнили на
электрическом стуле.
Вряд ли он планировал каждый последующий шаг, но цель-то
определил точно, и она обусловливала весь характер его
поступков: “Я не псих, меня интересует свобода.” . Нарушая свой
статус, неважно, каким образом - алкоголем, недосыпанием,
голоданием или психоделикой - ты перестаешь
принадлежать своему телу, становишься чужд своему знанию и
получаешь возможность взглянуть на вещи совершенно иначе.
Узнав о смерти, Джим Хенрикса и Джанис Джоплин уже произносит: Я буду третьим.
Вот вам очередное чудовище. Человек, который принимает такую дозу спиртного после которой нормальный человек просыпается в больнице наблюдать за ним со стороны - просто испытание он шокирует всех даже своей походкой жестом взглядом. Находясь за рулем, мчит со скоростью 200 км/час сознательно сворачивая на улицу с односторонним движением, специально переходит улицу на красный свет в самых нашпигованных машинами участков не пропуская никого вперед и когда журналисты терзают его вопросами на тему: что это? Саморазрушение, поиск смерти или страсть к адреналиновой атаке - он отвечает упрямо и лаконично: я просто испытываю границы реальности. Он постоянно находился на грани психического срыва. И в марте 69 приняв большую дозу перед концертом в Майями он уже срывает с себя всю одежду и выбрасывает в массы одержимость смертью и все остальные страхи сомнения, неврозы, едиповы комплексы что обычно пугало взрослых но восхищало их детей. и в финале раздетого концерта он вопит в толпу фразу уже ставшую крылатым лозунгом всего его поколения WE WАNT THE WORLD AND WE WАNTED NOW/ мы хотим мир и хотим прямо сейчас. Концерты “Дорз” перерождались в своеобразные ритуальные
действа, где Моррисон выступал жрецом, направлявшим церемонию.
Ради чего все это, почему и для чего? Он говорит о том, что есть вещи о которых мы знаем и те о которых нет а между ними есть двери. что б открыть для себя свою целостность мы должны пройти сквозь них и для этого он здесь. И вот ему уже надоело быть королем и в попытке стряхнуть прошлое он сбегает в Париж.
